На горе Забвения смеялись. Не громко — не принято было будить камень лишним голосом, — но смеялись. Хрипло, легко, пусто. Так смеются люди, у которых за спиной ничего не осталось. Добытчики шли по склону цепочкой: мешки за плечами, верёвки на поясах, ладони в ссадинах, ногти чёрные от каменной пыли. У одного губа рассечена. У другого щека вспухла от вчерашней драки. Третий насвистывал без мелодии и щурился на небо, будто день был хорош. День был хорош. Камни шли. Чёрные, ноздреватые, с красной жилкой внутри — будто в каждом спала тонкая искра. Их складывали в мешки осторожно, но без страха. Камень Семаргла обжигал нечистое, а добытчиков — нет. Добытчики уже заплатили.
Памятью. Внизу, у тропы, старый чародей пересчитывал связки. Он знал этих людей до горы и после горы. До — они плакали, торговались, спрашивали, много ли уйдёт семьям. После — смеялись, просили вина и девок, трясли кошелями и не помнили, кому изба поправлена на их деньги, кому куплена корова, кому оставлен мешок муки на зиму. Так было всегда. Гора брала своё. Люди — своё. Договор держался. Милорад сидел у расщелины и крутил в ладони камень. Хороший камень. Тяжёлый. С красной жилкой глубоко внутри. Он должен был лечь в мешок, звякнуть о другие, стать частью защиты — у двери, у колыбели, у скотного двора. Но Милорад не отпускал. Он смотрел на красную жилку, и улыбка медленно сходила с лица.
Сначала он просто замолчал. Потом перестал дышать. Смех вокруг ещё катился по склону, кто-то ругнулся, кто-то крикнул, что за такой камень дадут двойную меру серебра, кто-то уже спорил, сколько пропьёт в первую же ночь после спуска. А Милорад вдруг провёл большим пальцем по камню. И вздрогнул. Будто коснулся не камня. Кожи. Тёплой. Живой. С тонкой жилкой под запястьем. Палец его дрогнул снова. И пришло. Не мыслью. Ладонью. Мягкая мука между пальцами. Чужая ладонь, тёплая от теста. Волосы, пахнущие дымом и мятой. Плечо под щекой. Смех у самого уха. Голые пятки на лавке. Родинка у ключицы — маленькая, тёмная, как маковое зерно. Милорад согнулся.
Камень прижался к груди. Ему стало больно так, будто внутри раскрыли дверь, за которой всё это время стояла зима.
— Нет, — прошептал он.
Старый чародей поднял голову. Один из добытчиков рядом усмехнулся:
— Ты чего, Милорад? Камень девкой стал?
Милорад не услышал. Он видел белые руки в муке. Чувствовал, как она поправляет ему ворот, сердясь без злости. Как её пальцы задерживаются у горла. Как она говорит что-то утром — простое, совсем простое, — а он смеётся и целует эти пальцы, потому что иначе нельзя. Зубы его стукнули. Он забыл её лицо. Нет. Не забыл. Гора держала лицо за него. А теперь отпустила. Красная жилка в камне шевельнулась, как нитка под кожей. Чародей сделал шаг. Всего один. И остановился. Потому что такое не бывало. Милорад поднял глаза. Они были уже не пустые. Полные. Страшные.
— Имя вспомнил, — прошептал добытчик. — Любава…
И в тот же миг за семь вёрст от горы женщина уронила коромысло. Вода разлилась по полу. А Любава упала лицом в воду — тихо, будто её просто позвали лечь. Гора взяла свою плату. Память или жизнь. Договор нарушен.