Светояра лежала под ним в воде. Не совсем под ним — боком, наполовину на мокром мху, наполовину в ручье. Волосы распались вокруг лица золотыми прядями, вода вплелась в них, как светлая трава. Платье прилипло к телу, обрисовав грудь, талию, бедро. На губах дрожала вода. ВладимИр замер над ней. Ручей шумел вокруг их рук. Капли стекали с её ресниц. Она смотрела на него. И впервые в её взгляде не было той ясной высоты, от которой он чувствовал себя грубым и земным. Сейчас глаза Светояры были тёмнее. Глубже. В них билось что-то живое, испуганное, почти человеческое. Он должен был подняться. Отойти. Сказать: прости. Вспомнить Невеяну. Вспомнить синие глаза. Вишнёвый платок. Крик у моста.
Он всё вспомнил. И всё равно не отодвинулся. Светояра подняла руку. Пальцы коснулись его щеки. Потом скулы. Потом губ — едва, как если бы она хотела понять, настоящие ли они. ВладимИр тихо выдохнул. И поцеловал её. Сначала — почти зло. Будто спорил не с ней, а со всем, что стояло между ними: с лесом, с Навью, с Невеяниным криком, с рыжей из сна, с собственным стыдом. Губы Светояры были холодные от воды — и тут же стали тёплыми. Живыми. Она не оттолкнула. Не отвернулась. На миг застыла, будто сама не поверила, что это случилось. Потом ответила. И мир качнулся. ВладимИр почувствовал, как её пальцы вошли ему в волосы. Неуверенно сперва, почти с испугом. Потом крепче. Её тело выгнулось к нему само — не как у той, кто знает, что делает, а как у той, кто слишком долго была светом и вдруг вспомнила, что свет тоже может стать огнем.
Он поцеловал её глубже. Ручей шумел громче. Или кровь в ушах. Она дрожала под ним — не от холода. Он это понял — и тело отозвалось сразу, тяжело, слепо, почти больно. Жар прошёл ниже живота, перехватил дыхание, сделал руки чужими: слишком сильными, слишком жадными. ВладимИр провёл ладонью по её мокрым волосам, к шее, ниже — по плечу, по рёбрам, и рука его сорвалась к груди. Не осторожно. Не нежно. С той слепой жадностью, от которой потом стыдятся собственных пальцев. Мокрая ткань была между ними — тонкая, липкая, ненужная. Она прилипла к Светояре так тесно, что казалась не преградой, а издевкой. ВладимИр сжал её грудь сквозь платье. Светояра резко вдохнула.
И не отстранилась. Её пальцы впились ему в волосы, притянули ближе, и в этом движении было столько же безумия, сколько в его руке. Ещё миг — и он бы, наверное, разорвал эту мокрую ткань, даже не поняв, что делает. Не из злости. Не грубо. А потому что между его кожей и её кожей оставалась последняя преграда, и она казалась не защитой — мучением. Потому что думать он уже не мог. Он поцеловал её снова. Уже не споря. Не злясь. Не помня, зачем хотел идти по следу. Мир сузился до её губ, до воды на её коже, до сбившегося дыхания. Ручей тёк между ними холодными пальцами, но не остужал. Только делал всё острее: мокрую ткань под ладонью, дрожь её тела, собственную кровь, которая билась уже не в висках — везде.
Светояра приподнялась ему навстречу. Совсем немного. Но этого хватило. ВладимИр почувствовал, как её грудь коснулась его груди, как мокрые волосы легли ему на руку, как её дыхание сорвалось у самых его губ. Не голосом. Выдохом. Почти стоном, который она не умела или не хотела выпустить наружу. У него потемнело в глазах. Он скользнул ладонью ниже — неуверенно и жадно разом, будто сам не верил, что она позволяет. Пальцы прошли по влажной ткани, по горячему телу под ней, остановились, там, где тело отзывалось на каждое касание. Светояра сама накрыла его руку своей. Не убрала. Прижала. И это было страшнее всякого дозволения. Потому что она тоже падала.
Не в ручей. В него. Её губы раскрылись под его поцелуем. Теперь она отвечала уже не робко, не случайно: в ней что-то сорвалось, и свет её стал не холодным, невысоким, а обжигающим, почти человеческим. Она держалась за него так, будто боялась отпустить — и будто боялась, что не сможет. Вода хлестнула по его запястью. Край её платья сполз с плеча. На светлой коже дрожали капли. ВладимИр увидел это — и всё внутри него оборвалось. Он коснулся губами её плеча, спустился ниже, обхватил грудь губам. Светояра выгнулась. Тихо. Беззвучно. Но так, что он почувствовал этот отклик всем телом. Его рука сжалась на её талии. Слишком крепко. Он тут же ослабил пальцы — и она, вместо того чтобы отстраниться, притянула его ближе.
Ещё ближе. Настолько, что между ними почти не осталось ни воды, ни воздуха, ни Яви. Только кожа. Дыхание. Жар. Где-то на краю сознания мелькнуло: нельзя. Не его голос. Не леса. Её. Но Светояра не оттолкнула его. На миг её пальцы сжались у него на затылке — не отталкивая, а удерживая ещё крепче. Будто последняя часть её, та, что помнила Правь, долг и холодную высоту, пыталась оторвать себя от того, чего хотела вся остальная. Не смогла. Она снова потянулась к его губам. ВладимИр уже не думал. Не о следах. Не о кошке. Не о том, кто стоял ночью без ног под елью. Не о Невеяне. И это было самым страшным. Потому что он забыл даже вину. На один горячий, слепой миг — забыл.
И тогда над ними прозвучало:
— Мрр.