Владимиру снился Сон… Сон начался не с тишины, а с грохота и огня. Болота дышали паром. Из глубин их поднималась мутная жизнь — что-то зыбкое, холодное, склизкое. Вода звала, обещала прохладу, но под ней шевелилось чёрное нутро. Там, где трава превращалась в жижу, стоял плач — тихий, детский. Плач утопленника. Семаргл имя всплыло, как знание — вспыхнул над трясиной, как солнце, прорезавшее ночь. Он был в облике крылатого волка, опалённого собственным пламенем: шерсть переливалась золотом и алым, крылья шуршали, словно кованые перья. Огонь стекал с него, не обжигая землю — наоборот, иссушая тьму. Среди тростников слышался тихий смех — то пели мавки, неупокоенные девы. Они были прекрасны спереди — тонкие, белые, как лилии, с длинными распущенными волосами, что сияли в лунном отблеске. Но стоило им повернуться — и красота превращалась в кошмар.
С их спин свисали космы водорослей, между ними чернели прорехи, где кожа словно истлела. Там, где должно быть тело, — зияла пустота, затянутая прозрачной пленкой, под которой колыхалась темнота, как вода за стеклом. У некоторых виднелись следы костей, у других — тихо булькала тина. Внутри этой бездны плавали огоньки душ, крошечные, как светляки, — это были их сердца, оставшиеся в Нави. Когда они кружились в танце, сквозь разрывы плоти сверкали блёстки болотного света, и казалось, будто в каждом изгибе тела живёт смерть. От них веяло влажным холодом, как от могилы под водой, и при каждом движении слышалось тихое похрипывание — будто треск ломаемых веток и дыхание в трясине.
И всё же в их песне было что-то человеческое — нежность, боль, тоска. Они пели не ради убийства, а, чтобы их услышали, чтобы кто-нибудь дал им имя. Они звали — голосами детей и женщин, нежных и беззащитных. И путник, осмелившийся ответить, уже не возвращался. Сегодня они нашли новую жертву: мальчишку из деревни, сбившегося с пути. Его крик тонула в их песне, словно под гладью воды. Он не колебался — не спрашивал, кто виноват. Он защищал. Такова была его природа: вспыхивать, когда Явь звала на помощь. Огонь сорвался с его крыльев, и мавки завизжали, растворяясь в паре. Их рубахи вспыхнули, тела обратились в дым и золото. Плач ребёнка оборвался. Тишина легла на болото.
Но с болотом нельзя воевать. Болото помнит. Из самой глубины, из чрева вод, поднялась Дана — Водяница, Купала, владычица рек и омутов. Волосы её струились, как потоки, глаза были без дна, в них отражались и луна, и солнце. На коже блестели капли, словно звёзды, застрявшие в воде. Когда она поднялась, всё стихло — даже ветер. Она посмотрела на волка, стоящего среди пара и пепла. Перед ней — не чудовище, а свет. Но рядом с ним — пепел её дочерей. Для него они были тварями, губящими жизнь. Для неё — дети, заблудшие, не успокоенные, но всё же родные. Её гнев не был криком — он был приливом. Она подняла ладонь — и вода откликнулась и над болотом потемнело небо. Капли превратились в стрелы, волна — в тетиву. И водяная стрела сорвалась из её ладони — быстрая, как мысль. Она пронзила Семаргла, Дана поздно поняла, что вложила слишком много сил. Его крик был не звериный, а человеческий — полон боли и света. Пламя дрогнуло, погасло, и крылья сгорели, обернувшись пеплом. Волк рухнул в омут, где вода и огонь встретились в шипении.
Дана стояла долго. Дождь опустился, но не касался её. Она смотрела, как огонь уходит в глубину, и вместе с ним в ней гасла злость.
— Зачем я… — прошептала она, касаясь поверхности воды. — Он ведь был в своём праве.
И когда волны разошлись, она увидела — нить света. Не угасшую, а просто исчезнувшую под покровом тумана. Там, где пал волк, туман вдруг засветился, и на упругом мху лежал мужчина с серебряными волосами. Его холодного лица касалась рука женщины. Рыжие волосы, склонённое лицо, дыхание — тёплое, человеческое, но суть божества.
— Ой, как же всё запуталось, — прошептала Дана. — Но я ни при чём. Ни при чём.